Всё неестественно теперь предрешено,

но обречённым быть – кощунственно приятно,

ведь обречённость – это просто ночь,

уверенность в дне завтрашнем, невнятном,

по крайней мере. То-то и оно.

Да, башни все – повержены давно

трухлявым ветром, взбалмошной водою,

эффектом Страшного Суда, эффектом Домино,

и мимо них – уже не так, как под конвоем,

иду – среди колеблющихся стен,

руин, гордящихся избытком трещин,

и принимает почвы мокрый гобелен

мои следы, как самые обыденные вещи,

и дождь грозит очкам – как ранее окну –

намёком на слезу или, возможно, глаукомой,

но – всё равно глазам, познавшим тишину,

и всё равно ушам, отведавшим отдышку грома…

Следы мои – за мной – всё глубже: борозда

их точно как разломы тверди – под травою…

Вот так заболевают навсегда…

Вот так Земля раскалывается надвое,

и распадается, как взломанный кокос,

на две неравноправных половины

по линии следов моих, по курсу метких гроз

и по маршруту башен, рухнувших картинно…

А я – иду, как шёл, Седое Существо,

следы всё множа, и не чувствуя того,

что нет уже ни тверди, ни глубин бездонных,

и болен – всем, и умираю от – всего,

и наименьшее из тысяч зол – быть обречённым.

Натянут тетивою меж карнизом солнечного ветра

И колосящимся, бликующим бездонно-чёрным спектром

Всех нег слепых, всех липнущих к манжетам миражей.

Мы всё ещё танцуем с музой реггей лунности, но все

Пластинки в наших пальцах крошатся чумной брезгливой лавой,

А дымные рассветы в космос испаряются лукаво,

И мёртвый дизель тянется в Париж по вечной сетке зебр.

Дирижируя дельфинам, ветер пьян, на всё готов,

И, кнопку сброса взглядом нажимая, сам себя удушит,

И бирюзовый конюх, нежный страж погостов, смотрит в лужи,

С которых испаряются пентакли рек всех и следов.

Скучая по эпохам тем, по временам, когда людьми

И не были, об эволюции не знали, потому что

Её ещё не родилось, ведь ей теченья наши чужды,

Когда не знали, что стремятся смертных три греха к восьми,

Теперь мы, люди, сушим, как билеты в топь, свои глаза,

И на ветру мы обрушаемся в стальные колыбели,

Как будто все эпохи, эры, времена мы сквозь глядели,

Как будто мы глядели только в бездну, в то, что вечно «за».